Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
17:11 

Всех упомянула!

Yamatos pink tentacles
Помалкиваю.
Сегодня Пасха.
Настало время Пасхального Кролика.
Писалось на Оридж-реверс по арту isca-lox.
Вычитывала, пинала и бетила Гаимет, за что ей огромное человеческое спасибо.
А отражающее название дала Amoebius.

Продолжение в комментариях.
инцест

1.

Болото простиралось вокруг, хлюпало и ворочалось во сне – позвонки кочек ходили над водой. Мутное дыхание морока стелилось вокруг туманом.
Болото ждало, скалилось и цеплялось за подол ветвями, корнями, вьюнками и травами.
Болото хотело её – себе.
Забрать на дно, напоить коричневой водой, похожей на крепко заваренный чай, убаюкать и укрыть кости густым илом.
Вдалеке чавкала жидкая грязь, и слышалось тяжелое, с присвистом, дыхание.
Мать приближалась.
Мокош не оглядывалась, знала точно: оглянешься - и в глаза посмотришь жуткой, неотвратимой, рогатой смерти.
Она подхватила подол платья, и ступила в тёмные воды – и Мать пошла вслед за ней.
Остров ждал Мокош.
Остров испытывал её.
- Обернись, обернись, оберни-и-ись, - хрипела Мать.
Водоросли и истлевшие руки цеплялись за её щиколотки, сдирая кожу – Остров хотел плоти.
Пиявки впивались в ноги – Остров желал крови.
Мошки забивались в рот – Остров жаждал дыхания.
Мокош упала на мягкие мхи, зарылась в них ладонями, дотянулась кончиками пальцев до жирной земли.
Это было здесь.
Мхи мягко пульсировали под щекой, истекая тёмной водой, как кровью. Болото дышала густым туманом и тяжело тянуло вверх ветви огромного кривого дерева. У него была чёрная, разбухшая от влаги кора, корявые корни уходили к самому сердцу этого места.
Мокош подползла к дереву, прижалась к нему – шершавая кора царапнула щёку.
От коры пахло гнилью, сыростью и едва заметно – кровью.
Корни дерева сломались совсем легко, смялись, как бумага – полые, полные белесых личинок.
Дерево тяжело затрещало и рухнуло, лопнуло, как волдырь, и наружу полезла вся живущая там дрянь – черви, пауки, змеи, полетели чумные мухи.
Мать расхохоталась, принимая их в объятия, поглощая их, обращая в себя – её костлявые руки легли на плечи Мокош, змеиный язык щекотно прошелся по уху.
- Копай, - прошипела Мать тысячью поглощенных змей.
Мокош начала разрывать землю, выдирая с корнями сорные травы и мох, выкапывая глубоко завязшие корни. Злые ядовитые травы она отбрасывала вместе с белесыми червями, рыла глубже, глубже – пока не нашла то, что искала.
Захороненной мумии корни служили колыбелью и защитой, гнездом.
Мокош разодрала их, и вытащила его наружу.
К искаженному свету.
Кости, иссохшая кожа, мясо, замаринованное в торфяной жиже.
Между ребер еще остались ростки, в сухом и лёгком сердце дозревали бабочки в коконах, мягкая, пушистая плесень выстилала все органы – но это уже было частью его, той частью, которую нельзя было выкорчевать.
Той частью, что делала его не просто иссохшей мумией.
В нем жила, билась и пульсировала сила, сила, способная расколоть наклеенный на небо кругляш Солнца.
Безграничная мощь.
Осталось только забрать её.
Вкуса не было.
Не было плоти, не было крови.
То, что осталось – только сухая, безжизненная оболочка, иссохшие и гнилые внутренности, кости.
Ешь, учила её Мать, ешь, даже если исторгнешь это из себя – съешь снова.
Коричневая вода стекала по рукам, вязала рот – торф, мох, глина.
Мать глухо хохотала за спиной и цеплялась костлявыми пальцами за плечи.
- Еш-ш-шь, - шептала она.
Мокош давилась лёгкими, пожирала проснувшихся хищных бабочек, плесень и пророщенные семена.
Когда силы оставляли её, она смотрела в серое и пустое небо - небо, где не было луны и тускло, мертво светило солнце, и снова жевала и глотала, жевала и глотала, жевала и глотала.
Наконец, все было кончено – Мокош заставила себя съесть последний кусок и обессиленно упала на спину.
Раскинула руки.
- У тебя все получилось, - Мать нежно погладила её по вздувшемуся животу.
- Я знаю, - устало прошептала Мокош.
Мать не ждала её – она ушла с Болота первой.


2.

Квартира была почти пуста – грузчики вчера вынесли остатки мебели.
Остался только широкий двуспальный матрас с продавленными пружинами, чайник и пара кружек. Собранные сумки сиротливо сбились в углу.
Стив спал под широким цветастым одеялом, под покрывалом из волос Матери – она уже вернулась, и сидела на потолке, как огромный хищный паук. Ее волосы, гладкие и алые, обвивали запястья, щиколотки и шею Стива, держали крепко.
Его загорелая рука свисала с матраса, оплетенная нитями волос, свисала как-то совсем беззащитно и по-детски, и Мать аккуратно переложила ее обратно, под слой собственных волос, в тепло - и улыбнулась щемяще-нежно. Заботливо.
- Смотри, какое теплое одеяло, - сказала она и мелко засмеялась.
Ее смех походил на блеяние козы – высокий, и немного искаженный.
- Пошла к черту, - пробормотала Мокош, –Тебя здесь нет.
Она сбросила туфли и одежду на пол, залезла под одеяло, к Стиву.
Прижалась к теплому боку и зажмурилась – ее знобило от чужой, украденной силы, морозило и бросало в жар. Лихорадило. Тупо ныли кости, и слышалось далекое, чужое – за смехом Матери и дыханием Стива Мокош слышала рев воды, кошачье мурлыкание и навязчивую мелодию из фургончика с мороженым.
Фургончик должен был уехать еще днем.
Мать должна была остаться здесь, на потолке, а не идти с ней на Болото.
Все было неправильно, неправильно.
Мокош ощущала себя обманутой.
Внутри что-то перестраивалось, менялось – будто в море вылили несколько тонн нефти.
И нефть быстро разрасталась, как плесень, по всей поверхности.
Это было почти больно.
Стив вздрогнул, зашипел и отодвинулся от нее.
Мокош и не заметила, как вцепилась ногтями ему в плечо.
Не заметила, как чуть не упала в море.
- Мара? – сонно и встревоженно спросил Стив.
Потер плечо.
Замер.
И быстрым, привычным уже жестом положил руку на её лоб, нахмурился.
- Я схожу за градусником, - негромко сообщил он, – и за антибиотиками.
Мокош толкнула его в грудь.
Взобралась на него, сдавив коленями бока, прижав к матрасу.
Не выпуская.
- Не пойдешь.
Градусник точно бы взорвался твердыми каплями ртути – ядовитыми, разъедающими так же, как и сила внутри нее. Нельзя было больше подавлять интоксикацию, и Мокош остро понимала – что совсем скоро умрет от жара, задохнется раскаленным солнечным светом, идущим изнутри.
Времени осталось совсем мало.
- У тебя жар.
- Т-ш-ш. Я знаю. Не мешай мне, - Мокош склонилась над ним и коротко, смазано поцеловала.
Разорвала петлю из волос на его шее.
Мать ранено зашипела над ней, в темноте под потолком – Мокош почти ощущала на себе взгляд ее пустых глазниц.
Волосы оплетали Мокош, оплетали Стива, забивались в рот, мешая дышать.
Волос было столько, что в них можно было утонуть.
Мокош дёрнула вниз его серые пижамные штаны.
Стив зашипел, и вздернулся весь, когда Мокош приняла его в себя.
Надавил на бёдра.
Она двигалась неровно и рвано, вздрагивая от внутренних метаморфоз, дыша глубоко и надсадно, слепо глядя в потолок.
Выгибаясь до хруста позвоночника, глотая набившиеся в рот волосы, гладкие, похожие на змей.
Они завязывались в тяжелый узел в её кишках, ползли по сосудам, оплетали сердце.
От возбуждения и силы хотелось завыть, сломать потолок, и увидеть живые, дышащие звезды.
Прекрасная пустота, темнота, обнимающая стеклянный шарик с землей внутри.
Стеклом исцарапанным, потёртым, с нежными радужными кольцами грибка. Тонким и хрупким.
Надо только разбить стекло, что бы черное, жадное хлынуло внутрь, и поглотило все.
Изменило.
Раз и навсегда.
А ей хватило бы внутреннего света, чтобы сгореть и обратится новым солнцем.
Солнцем над новым, первозданно-чистым миром. Чтобы выжечь испепеляющим светом остатки старых устоев. Стать частью нового, настоящего, лучшего, вырастить этот мир из ростка в цветущее сердце-древо.
И корни этого древа оплетут ядро земли, и никакое низкое, стеклянное небо не помешает расти ему вверх, выбрасывать тонкие ветви и клейкие белые листья.
Но этот путь был не для нее.
Мокош всхлипнула, падая на Стива, содрогаясь от безумного восторга, чувствуя его дрожь.
Жар спадал.
Стеклянные стенки атмосферы исчезли, и над ними снова был плотный деревянный потолок со светлыми полосами царапин.
Скрипнули и прогнулись пружины матраса, Мать забралась к ним в постель – третьей.
Ее сухая, бумажная рука легла на живот Мокош.
- Не смей спать, - сказала Мать ей в ухо, – скоро встанет солнце.
Мокош поближе прижалась к Стиву, слушая биение сердца, дыхание.
Выжидая, когда он уснет.
А потом –отбросила одеяло, отбросила руку Матери.
Поморщилась и вытерла с бедер смазку и сперму.
Заботливо накрыла Стива одеялом, переступила через него.
За окном занимался рассвет, и вдалеке уже слышался мелодичный перезвон фургончика с мороженым.
Настоящего фургончика, не интоксикационного бреда.
Мокош оделась и подхватила одну из запакованных сумок, замерла на самом пороге, оглядывая пустую комнату, успевшую стать ей домом.
Стив переезжал в новый дом, переезжал уже сегодня, но без нее.
Новая жизнь – у него, у нее.
- Ты идешь? – негромко спросила Мокош.
Мать вцепилась когтями ей в плечи, и тяжело забралась на закорки.
Мокош прикрыла за собой дверь.


3.

Матери нравился новый дом.
Она ходила по залитым кровью лестницам, переступала через мертвых и трогала-трогала-трогала стены.
Пятипалые отпечатки быстро прорастали белой, невесомой плесенью.
Мокош ходила вслед за ней, искала оставшихся торчков – и выворачивала их наизнанку.
Аккуратно и бережно складывала органы в ржавое ведро.
Пустые раковины тел путались в волосах Матери, как в рыбацких сетях.
- Неряха, - бросила Мать, остановившись, – ты пропустила мусор. Неужели я даже после своей смерти должна поучать тебя?
В её волосах запутался еще живой парень.
В его глазах был ужас – море черного, всепожирающего ужаса.
Парализующего.
Его тело было изрезано острыми лесками волос Матери – не хватало пары пальцев, кожи и одной ступни.
- Он не кричал.
- У тебя глаза есть, я вроде не выдавила пока, - недовольно проскрипела Мать.
На дне её пустых глазниц тлели угольки.
Мокош дернула в стороны кожу – плоть распахнулась под пальцами, как жадный слюнявый рот с острыми зубами-ребрами.
Парень тонко и тихо заскулил, и затих, когда Мокош вырывала его сердце, сложила в ведро змеи кишок, вспухшую от гепатита печень и гроздья просмоленных лёгких.
Он раскрытый, опустошенный – как устрица, из которой вырезали жемчужину.
Мусор.
- Твое мышление все больше становится похожим на мысли женщин в гормональной истерике, - негромко сказала Мать, – ты что, животное?
Она запутала мертвого парня в свои волосы, как в кокон.
Будто он мог бы стать бабочкой.
- Нет, - ответила Мокош.
- Фундамент похож на сыр – одни дырки. Надо залатать их. Трубы протекают. Провода погрызли мыши. У тебя много работы.
Мать пошла по второму кругу, пронизывая своими волосами дом, свивая крепкие, смертельные сети.
Тела она подвешивала под потолок, заботливо пеленая их.
Мокош отнесла в подвал ведра, бережно залатала стенки и опоры, замазала трещины – а потом дала Дому голос и имя, сделала его живым.
Плоть к плоти, камень к камню.
В бетонные стены она врастила глаза и рты, покрыла студнем жира стены.
С любовью слепила Гнездо – то самое, в котором будет спать Мать.
Гнездо из костей и плоти, из невидимых и несуществующих волос – лёгкое, прочное.
Дом внутри Дома, сердце всего, что возведено вокруг.
Волосы Матери вплетались и врастали в стены подвала кровеносными сосудами.
Глаза Дома раскрылись, внимательно посмотрели на Мокош.
Стены вздрогнули, рты часто и тяжко задышали – Мать наполнила Дом жизнью, врастая в него.
- Ты могла и лучше, - прохрипел один из ртов голосом Матери, – криворукая.
Она спустилась по лестнице, погладила стену – стена длинно и пошло застонала, обращаясь в кровавое месиво.
Растекшись по полу, стена обратилась столпами, поддерживающими дом.
Между ними Мокош подвесила Гнездо.
Это было похоже на большой мясной улей, запечатанный между четырьмя колоннами.
Гнездо тихо и мирно дышало.
Пульсировало, разгоняя кровь к стенам.
Как Остров, неожиданно подумала Мокош, как Остров, который питал все Болото.
Как человеческое сердце.
И тут полоснуло – не болью.
Другим.
Более глубоким.
Мокош замерла.
То, что росло внутри неё, тяжело толкнулось, натягивая кожу на животе – выпуклым, как шрам, отпечатком крошечной ладони.
Мать обняла Мокош со спины, приложив узловатые руки к её животу – ладонь поверх ладони ребенка.
- У него будет три ряда зубов, знаешь? – прошептала она на ухо Мокош.
Мокош чувствовала, как глаза закрываются сами собой, а сознание уплывает.
Он рук Матери шло тепло, её волосы стлались вокруг – мягкие, нежные.
Волосы ползли по груди, волосы обвивали ноги, волосы походили на неумолимые щупальца Кракена – не вырвешься.
Присосок на них не было видно.
Но это не значило, что их не было.
- Я не забираю это у тебя навсегда. Я просто сохраню, чтобы ты не наделала ошибок, девочка моя.
А потом внутри что-то лопнуло, как яйцо, как Солнце – и выжигающее, жидкое, раскаленное потекло вверх, прокладывая новые русла через сосуды, через кожу.
Мать зажала ей рот, забирая крик.
Забирая то, что лопнуло.
Золотая вода, раскаленная лава, солнечный свет текли вверх, в её узловатые руки.
Прожигая Мокош насквозь.
Она текла, истекала золотом и болью, кричала, кричала, кричала.
Что случилось дальше, Мокош не помнила.
Она очнулась в Гнезде.
Чье-то сколотое ребро кололо её бок, а голова лежала на острых коленях Матери.
Мать ласково гладила её по голове, вытирая испарину.
Рот вязали остатки золота – уже остывшего – и кровь.
- Расскажи мне, - Мокош едва смогла это выговорить.
- Позже, - сказала Мать, ласково укутывая её в теплые, пушистые волосы.
Поцеловала в лоб, как мертвую.
- Спи.


4.

У её сына были желтые глаза, тёмный пух на макушке и когти – с самого рождения.
Мать перевязала пуповину и щелкнула ножницами, разделяя их.
И ласково прижала ребенка к себе, вытирая его от крови и вод – он тонко и жалобно пискнул.
Не кричал.
-Дай, - прошипела Мокош, – моё.
Мать вложила ребенка ей в руки, тонко и неприятно усмехнулась.
Мокош прижала его к груди – и мальчик вцепился острыми, треугольными зубами в её сосок.
Она погладила сына по бугристой голове, устало закрыла глаза.
Никакой радости не было.
Было пусто и легко.
Свободно.


5.

К двум годам Кух уже ходил за ней по дому, пытался помогать по хозяйству и играл в игрушки.
Игрушки Мокош шила ему сама.
И когда Кух в очередной раз случайно порвал свою любимую игрушку – шитого-перешитого кролика, Мокош подумала, что стоит сделать ему новую.
Покрепче.
В холле метались пылинки в солнечных лучах, слышно было тихое посапывание дома.
Днями дом спал, и спал крепко.
Мокош не стала будить его, а лишь принесла с кухни стул, забралась под потолок.
Распутала кокон, как веретено, и иссохшая мумия легко упала вниз.
Распущенные волосы Матери упали вслед за ней – много, так много.
По щиколотку.
Мокош опустилась на колени рядом с мертвецом, срезала высохшую кожу с костей, отстригла прядь волос Матери.
Дом содрогнулся, как от землетрясения, с потолка посыпалась труха и паутина.
С ножниц капала кровь.
Мать была на кухне – сидела на стене, по-турецки сложив мосластые ноги.
И взгляд у неё был пронизывающий, недобрый.
Очень внимательный.
- Мама?
Кух протянул ей катушку ниток, подушечку, утыканную булавками, разномастные крупные пуговицы для глаз.
Он смотрел на неё и ждал – а за его спиной была Мать.
И тоже – смотрела.
Ждала.
Кух помогал Мокош сводить куски между собой, набивать игрушку состриженными волосами, ногтями, костьми и древесной трухой.
Не оборачивался.
Мать слезла со стены на пол, и медленно отворила дверь в подвал.
Её волосы шуршали, тянулись, двигались – и Кух играл с ними, ловил и связывал в узлы между собой, подбрасывал в воздух и смеялся.
Волосы замерли.
Мать дошла до Гнезда.
- Иди ко мне, - позвала Мокош, усадила Куха между раздвинутых ног.
Поцеловала в затылок и открыла коробку с пуговицами.
- Выбирай, - шепнула на ухо.
Кух выбрал простые черные пуговицы, и Мокош пришила их вместо глаз.
А внутрь игрушки, прежде чем зашить по шву, сложила пятьдесят серебряных монет.
Мишка получился мягкий, немного кривой – как самодельные вязаные варежки.
Теплый.
Внутри позванивали монетки.
Кух прижал его к груди, счастливо улыбнулся.
- Как назовешь? – ласково спросила Мокош.
- Берка, - Кух провел пухлыми пальцами вдоль шва, погладил за ухом.
Как живого.
- Хочешь увидеть чудо?
Сияющие глаза говорили яснее всяких слов.
Мокош позвала все то, что дремало внутри.
Упала – в глубокие тёмные воды, туда, где не светило солнце.
Туда, где золотистая поверхность воды была лишь иллюзией.
Пленка, что крепче камня.
Дышать было нечем.
Мокош выдохнула, и крупные пузыри беспомощно ударились о пленку, натягивая ее, но не разрывая.
Падать вниз стало легче.
Быстрее.
Мокош глотала воду, глотала силу.
Маково-красную, соленую, как кровь.
Медведь под её руками бился, как под разрядом.
Изменялся.
Оживал.
Мокош упала на самое дно.
В скользкие щупальца Кракена и…
Открыла глаза.
Медведь слабо возился в её руках.
- Привет, - старательно проговорил Кух.
Осторожно погладил медвежонка по спине, и, осмелев, взял его на руки, как куклу.
Медведь дернул лапкой, пытаясь обнять его в ответ, но тело еще плохо слушалось.
- Люби его, - негромко сказала Мокош, – пользуйся им, переделывай, меняй, выворачивай наизнанку – но не переставай любить. Понял?
- Я буду любить его, - пообещал Кух.
Берка улыбнулся и довольно пискнул.
- Развлекайтесь, - бросила Мокош.
Она коротко поцеловала сына в щеку и поднялась на ноги.
Затолкала ножницы в карман.
Приоткрытая дверь подвала поскрипывала – как от ветра, но какой ветер внутри дома?
Мокош распахнула дверь и спустилась вниз.
Мать сидела в Гнезде, открытом, пустом.
Она развела волосы в стороны, улыбнулась нежно.
- Я соскучилась, - Мать раскрыла объятия, – иди ко мне, девочка.
Мокош не тронулась с места.
- Ты не идешь ко мне? – обеспокоенно спросила Мать, – я чем-то обидела тебя?
- Не притворяйся дурой, - резко ответила Мокош, – я же сказала, это мой сын. Даже думать не смей утащить его.
- Ты не можешь заботиться о нем, Мокош.
- Могу, не твое это дело, - с нажимом сказала Мокош, – не выходи из подвала.
- Иначе что? – Мать ядовито улыбнулась, – как ты меня остановишь?
Ножницы тяжело легли в руку.
Глаза на стенах смотрели на неё с отстранённым любопытством.
Мать улыбалась.
И её руки все еще были раскрыты для объятий.
Она наверняка заметила ножницы еще тогда, когда Мокош спускалась по лестнице.
Когда Мокош только потянулась к ножницам.
Она наверняка заметила их раньше, чем Мокош решила их взять.
- Так, - просто сказала Мокош, пробивая её иссохшее сердце.
Мать вздрогнула – и улыбнулась еще слаще.
Положила руку на ножницы.
Выдернула их.
Сочилась кровь – черная.
И гусеницы.
Ползли наружу и лопались, распахивая крылья.
Мать трогала ножницы – недоуменно, будто и не знала, зачем они нужны.
Лезвия сверкали, будто кислотная кровь отполировала их.
- Они тебе еще пригодятся, - скрипнула Мать.
И протянула ей ножницы.
Кольцами вперед.


6.

- Я дома! – крикнула Мокош.
Она поставила тяжелые сумки на пол, сбросила ботинки, потянулась – спина приятно ныла.
- Привет, - шепнула стена голосом Матери.
- Я не тебе, - отмахнулась Мокош, стирая раскрывшийся на стене рот. – Кух, ты дома?
- Да, мам, - донеслось издалека.
- Не поможешь? У меня тяжелые сумки.
Он прибежал из кухни – взъерошенный, в растянутой майке с хитро улыбающимся Питером Пэном, босой.
Он выглядел обеспокоенным, а Берка, против обыкновения, не сидел на его плече.
Так.
- Что-то случилось? – Мокош опустилась на корточки, внимательно посмотрела в глаза Куха.
- Ты не будешь ругаться?
- Смотря, что случилось.
- Я принес котят, - тихо сказал Кух, – им было очень плохо на стройке, вот и…
- Почему не спросил разрешения?
- Их обижали взрослые парни, я не мог их там оставить. Они бы им глаза выкололи, точно. У них отвертка была!
Тревога разрасталась, как плесень, черная, пушистая, пронизывающая насквозь.
- Давай-ка с самого начала, - велела Мокош.
- Я гулял и зашел на стройку – там стены еще оживлены, представляешь? Я и ходил там, рассматривал. И слышу вдруг – писк, громкий такой, как сирена, и смеются. Я и пошел на звук, а там взрослые кошку в угол зажали, котят забрать пытались, а она кричала на них. Они ей шею свернули, - голос Куха дрогнул, – ведь это они пришли в её дом, почему они её убили? Это же неправильно! Я им это и сказал. А они сказали, что я сви-де-тель, что я все расскажу, и что надо меня зарезать, как свинью. Мне стало страшно, и я…что-то сделал, - он запнулся, затих.
Мокош мягко обняла его, погладила по затылку.
Четыре года.
Самое время для пробуждения силы.
- Ты убил их? Не бойся, я не буду тебя ругать.
- Д-да, - Кух всхлипнул, – они просто упали. Как игрушки. Упали! И котята тоже.
- Они тоже умерли?
- Ты же оживишь их, правда? – Кух отстранился от её груди – и посмотрел в глаза, с такой отчаянной и глубокой верой, что…
- Нет. Ты сам это сделаешь. Я покажу, как. А сейчас помоги мне отнести сумки.
- Мама, но ведь…
- Позже, - твёрдо сказала Мокош.
Она подхватила самые тяжелые сумки, оставив Куху полегче – и отправилась на кухню.
Под батареей стояла коробка, выстланная изнутри тряпками, и пустое блюдечко.
Котята выглядели обычными спящими котятами.
Никакой крови и раздробленных костей.
Мокош поставила сумки на стол, и начала раскладывать продукты по местам – травы по банкам, специи – в шкаф, молоко и сок – в холодильник.
Кух молча расставлял фолианты по полкам шкафа.
Мокош включила чайник, села на стул.
Два кубика рафинада, щепотка иван-чая.
- Неси сюда котят, - негромко сказала она, разминая пальцы.
Кух был прилежным учеником – слушал внимательно, и повторял пассы руками, и касался котят изнутри, чувствуя сплетения мышц и вен.
Ему легко удавалось видеть пальцами.
Он послушно закрыл глаза, вслушиваясь в себя, в свою силу.
- Теперь доверься ей, - тихо сказала Мокош .
Ничего не произошло.
Черный котенок бессмысленно смотрел вдаль пустыми серыми глазами.
Бока были недвижимы, не раздувались.
Никаких признаков жизни.
Кроме далекого, раздражающего нервы стука.
Тук-тук-тук.
- Не вышло, - Кух чуть не плакал.
Он погладил котенка по боку – и котенок дернул лапой, хрипло мяукнул.
По-прежнему не дыша.
Мокош покачала головой.
- Ты не оживил его, а сделал зомби. Заново.
Дверь в подвал дрогнула, будто от удара изнутри.
Тяжелый амбарный замок защищал их – надежно.
Следующие три дня Кух почти не спал – у него никак не выходило оживить котят, сделать их прежними, а не ходячими трупами.
Котята уже начали подгнивать, когда у него получилось.
Они блевали кровью, гнилью, собственными внутренностями и личинками – но все-таки были живыми.
Их лихорадило, а Кух заботливо вытирал за ними рвоту и делал компрессы, касался их, пытаясь подлечить.
К концу недели котята уже стали обычными тощими ободранцами, боящимися людей.
Они шипели на Берку, настороженно косились на Мокош и ластились к Куху.
Мокош наливала им молока и чесала за ушами, давая привыкнуть к себе.
- Ты хорошо справился, - сказала она, почесывая рыжие подпалины на пузе Рябого.
Рябой ворчал и пытался закогтить её руку.
Гордость грела её, как хорошее вино.
Дурманила голову.
- Я старался.
- Ты молодец, - Мокош ласково погладила его по плечу, – я горжусь тобой.
- Бабушка тоже молодец, её тоже похвали.
Мокош подумала, что ослышалась.
- Кто?
- Бабушка! Она говорила со мной через Дом, представляешь?
На мгновение все замерло вокруг, смыкаясь в стеклянный шар.
А потом росток злости начал вспухать, разрастаться – сильно, быстро.
Лопнули стеклянные стенки, изранив осколками.
Как.
Она.
Посмела.
Мокош положила ладонь на голову сына, нащупывая сети нервов.
- Забудь, - сказала она, разрушая верхние слои мозга – ровно настолько, чтобы Кух потерял кратковременную память.
И сознание.
Она подхватила Куха, и уложила его на пол – он мягко опутал его псевдоподиями, как крепкими сетями.
Убаюкивая.
Мокош сняла с шеи ключ, отперла замок и спустилась в подвал.
- Не лезь к моему сыну. Я сожру тебя снова, если придется.
Не угрожая – предупреждая.
- Ты забыла ножницы, - лениво отозвалась Мать.
Она сидела в Гнезде, как на троне, как величественная королева.
Её регалии – скипетр из позвоночного столба, держава в виде сердца, корона её – рога и зубы.
Мокош подавилась злобой, как костью, и сорвала с неё корону, отбросила сердце и позвоночники, вцепилась в желтое и сухое горло.
Сдавила его.
Мать хохотала, хохотала, хохотала.
Ровно до тех пор, пока Мокош не вырвала её голосовые связки.
Она смеялась без звука, захлебывалась кровью, и не сопротивлялась.
Она никогда не сопротивлялась.
Она все позволяла – и в итоге делала так, как нужно ей.
Никакой мятеж не свергнет королеву с престола.
Мокош было бы куда проще, если бы она пыталась дать сдачи – хоть раз.
- Ненавижу тебя, - прошипела она Матери в лицо.
И ушла, хлопнув дверью.
Банку с её голосовыми связками Мокош поставила среди банок с вареньем.
Такие вещи полагалось хранить в сухом прохладном месте, защищенном от солнечного света.


7.

- Тебя было сложно найти, - сказал Стив, переступая через порог, переступая через свернутые в жгут волосы Матери.
Мокрый зонт он сложил и поставил в угол, протер запотевшие очки.
За окном выла сигнализация машины.
- Я тебя не приглашала. Уходи, - Мокош скрестила руки на груди.
- Но я уже пришел, - Стив улыбнулся, – не хочешь предложить мне чаю?
- Нет.
- А раньше налила бы.
- Это закончилось шесть лет назад. Сейчас ты чужак, который вторгся в мой дом. Убирайся отсюда.
- Я не чужак.
- С чего это?
- Мой ребенок. Я пришел поговорить о нем. Если ты выгонишь меня сейчас, в следующий раз я вернусь с соцработником, - спокойно и серьезно сказал Стив.
Он стоял напротив неё – мужчина в черном костюме-двойке, со строгим галстуком и идеально уложенными волосами, офисный планктон в классической обертке. Не хватало только пиявки гарнитуры в ухе и прямоугольного кейса.
Стив Смит, деловой человек, которому этот визит стоил нескольких контрактов.
И он искал её, Мокош.
Вернее, Мару и её сына – обычного ребенка, напичканного чепухой и чушью.
- Тогда проходи, - Мокош посторонилась, пропуская его в коридор.
- Притворись обычным домом, - шепнула стене.
И почти почувствовала, как половицы возвращаются на место, как с люстр исчезают кожные наросты, как втягиваются кости в стены, как вены сплетаются в веселенькие узоры, притворяясь обоями.
Иллюзия обыденности, так привычная миру, из которого пришел Стив.
Иллюзия благополучия.
Мокош достала из шкафа коробку с черным чаем, а себе привычно насыпала трав.
Залила кипятком.
Стиву досталась кружка с ласково улыбающимся солнышком, покрытая сетью трещин, но крепкая.
- Итак, чего ты хочешь? – Мокош бросила в свою кружку два кусочка рафинада, помешала ложкой.
- Я хочу увидеть его.
- Позже, - пообещала Мокош, – сначала скажи мне, что тебе от него нужно. И от меня.
- Я считаю тебя плохой матерью, - прямо сказал Стив, – мало того, что ты воспитываешь ребенка одна при твоих взглядах на жизнь, так он еще не имеет свидетельства о рождении, не имеет страховки, и по документам не существует. И, более того, ты не имеешь постоянного места жительства, живя в доме под снос – конечно, ты его подремонтировала, но снести его могут в любой момент. Ты не заботишься о будущем своего ребенка. Как он пойдет в школу?
- Надо быть сюсюкающей дурой, чтобы считаться хорошей матерью? – Мокош отставила кружку, так и не глотнув чая, – я воспитываю в моем сыне ровно то, что понадобится ему в жизни, а школьные логарифмы и французский язык ему гарантированно не пригодятся. Ему суждено изменить мир, а не гнить в офисе, занимаясь бухгалтерской ерундой.
Стив досадливо вздохнул.
- Твои убеждения вредны. Ты считаешь всех вокруг себя стадом, а себя гордо полагаешь пастухом. Подумай, что ты воспитаешь в ребенке с таким-то мировоззрением.
Мокош подняла бровь.
Стадо?
Штамп из штампов, неужели Стив всегда видел её такой – истеричной девчонкой с манией собственной исключительности?
- Ты считаешь его избранным? - продолжил Стив, не замечая ничего, поглощенный своей речью, полыхающим внутри огнем правоты, - подумай о том, сколько дверей в жизни перед ним откроется, если он будет жить со мной и моей женой. Он сможет учиться где захочет, сможет выбрать любой путь в жизни - а не гнить на помойке, чего ты и добьешься.
- Ты навяжешь ему рамки. Это неприемлемо для того, кем я хочу его вырастить.
- Это не рамки, а путь к успеху.
- Успеху в твоем понимании, Стив.
- Наверное, ты и в секту какую таскаешься, и его с собой водишь?
- Нет. Он сам бог, и волен делать то, что хочет.
- Мара, ты…
- Меня зовут Мокош.
- Ты плохая мать, - ровно и спокойно продолжил Стив, – и не важно, как тебя зовут. Ты вбиваешь в моего сына сумасшедшие идеи, и органы опеки согласятся с тем, что ему лучше жить со мной, в полной семье и в хорошем коттедже.
- Ты не заберешь его у меня, - Мокош глотнула чая – он успокаивал.
Приводил мысли в порядок.
Не было злости – только холодное, острое раздражение.
Как комар, который жужжит в воздухе, мешая спать.
Что толку говорить с комаром? Его можно только раздавить, и потом провалиться в сон.
- Ты жил со мной полгода, - негромко сказала она, – ты видел и знаешь, на что я могу решиться, защищая то, что мне дорого. Отсюда ты не уйдешь.
- Ты мне угрожаешь?
- Да.
- Я мужчина, Мара. Я сильнее, а ты - смешна. Покажи мне его. Немедленно.
- Дверь справа.
Кух сидел в зале, собирая паззл – вороны на ветках корявого дуплистого дуба. Рядом мурлыкали Рябой и Чумазик, Берка притворялся обычной игрушкой и не шевелился.
Желтый, рассеянный свет от лавовой лампы иногда сменялся оранжевым, вздувались и опадали пузыри в колбе.
- Здравствуй, - сказал Стив, усаживаясь рядом с Кухом, – как тебя зовут?
- Кух, - рассеянно отозвался тот, переворачивая треугольник детали, прикладывая его к длинной ветке.
Не то.
- Сколько тебе лет?
- Пять.
- А что ты делаешь?
- Я не даун, что бы со мной так разговаривать, - отрезал Кух, - иди болтай с мамой. Я занят.
Мокош коротко засмеялась – Кух хорошо усвоил правила обращения с чужими людьми.
Стив взбешенно посмотрел на неё, а потом вновь повернулся к Куху.
- Я твой папа, Кух. Я пришел к тебе, а не к маме.
- Потом расскажешь. Ты не видишь, что я делаю?
- Стив, - позвала Мокош, - пойдем. Ты и правда ему мешаешь. Кух, как дособираешь, зайди к нам, хорошо?
- Да, мам, - послушно отозвался Кух, и склонился над паззлом.
Мокош аккуратно прикрыла дверь за Стивом – Берка тревожно принюхивался к воздуху, а Кух – и правда увлекся паззлом.
Тускло горел свет, на плите варилось мясо, блестели ножи и ножницы, за окном все еще шел дождь, монотонно завывала сигнализация.
Стив стоял, облокотившись о книжный шкаф – и курил, не спросив разрешения.
Пепел он стряхивал в кружку – держал он её в левой руке, той стороной, где солнышко плакало, спрятавшись за тучки.
- Ты отвратительно воспитываешь его, - зло сказал Стив, – никакого уважения к старшим!
- За что он должен уважать тебя? За возраст? Лоск? Намерения? Ты человек, который мешает ему играть.
- Я его отец.
- А я его мать. И он уважает меня и мои решения только потому, что видит их последствия, а не по праву рождения и старшинства.
- Еще раз повторю, если ты оглохла, Мокош: я его отец, и он обязан вести себя подобающе со мной.
- Пошёл к черту.
Стив утопил сигаретный бычок в кружке, и поставил её на стол.
- Ты не можешь воспитать даже элементарное уважение, стоит ли говорить о других вещах? – он вытащил из кармана плоский фотоаппарат, – я видел синяки на его коленках. Этим я уже могу доказать жесткое обращение с ребенком. И, заметь, ты не можешь мне помешать - это не частная собственность.
- Синяки бывают у всех детей. Особенно на коленках.
- Такие?
- Ничего страшного. И да, фотографируй на здоровье.
Это было даже забавно – так открыто бросать кость голодной собаке.
Давай, иди, найди то, что не спрятано.
Сфотографируй стену, и узри то, чего не видно в полутьме.
Дай повод убить тебя.
Повод посерьезней, чем неприязнь.
Стив сфотографировал коленки Куха, сфотографировал ржавую ванную, сфотографировал подтекающий потолок.
Он не замечал ничего ровно до тех пор, пока не открыл холодильник.
- Сюрприз, - сказала Мокош.
На полках лежали руки, нарезанные куски мяса, кожа.
Из большой татуировки, что была на груди бомжа, Кух сейчас и собирал паззл.
- Блядь, - выдохнул Стив.
И сфотографировал на автомате.
Щелк.
- Думаешь, я шутила насчет того, что ты отсюда не уйдешь? – Мокош сложила руки крест-накрест. – Ты и правда не покинешь этого дома. Никогда.
Стив будто и не слышал её – он снял крышку с красной в горох кастрюльки.
Той кастрюльки, где варилась рука на ужин.
- Ты кормишь моего сына человечиной, - прохрипел Стив.
Его руки дрожали, спина дрожала – и не понять, от ярости, или от страха.
А потом – он резко развернулся, поваливая Мокош на стол, сдавливая ей горло.
- Грязная ты сука, - шипел он, – что ты делаешь с моим сыном, тварь, как земля тебя вообще носит, мразь, гнида, сука, сука!
Он душил не так, как в фильмах – по-настоящему, давил на трахею со всей силы, перекрывая воздух, и мир мутился, плыл, яркие пятна всплывали и угасали.
Мокош нащупала на столе ножницы и наотмашь ткнула ими Стива, он взвыл еще громче, сжал руки еще крепче.
С его лица капал едкий пот и кровь.
Мокош падала, падала в океан, в тёмные водоросли, и уже была готова вывернуть его, убить, как…
- Руки! От! Моей! Мамы! - и злое, недоброе, – Су-у-ука!
Руки Стива разжались.
Мокош глубоко вдохнула, закашлялась.
Она была готова к крикам, пощечинам, но не к такому.
За прошедшие годы Стив тоже изменился.
Спрятал все то яростное и честное, что раньше было на поверхности, под пиджаки – и оно нарастало, накручивалось.
Росло.
Перед глазами еще мутилось.
Глотку царапал воздух.
- Я забираю тебя. Сейчас же, - Стив властно протянул руку Куху, – идем.
- Нет.
- Сейчас же! – закричал на него Стив.
- Не ори на моего сына, - прохрипела Мокош, с трудом поднимаясь на ноги.
Мир чуть шатался, но она четко видела искаженное гневом лицо Стива, решительное и испуганное лицо Куха.
Из зала прихромал Берка, неуклюже переминаясь с ноги на ногу.
С его тряпичной морды капала слюна, а из кроваво-красной пасти щерились клыки – шесть бритвенно-острых кинжалов.
- Что?
- Ты пришел в наш дом без приглашения, - Кух говорил решительно, быстро, - ты напал на мою маму. Я убью тебя за это.
Берка утробно зарычал и кинулся на Стива: его челюсти строчили, как швейная машинка.
Стив заревел и поймал Куха за плечо, и взвыл – его рука опалилась, как от огня, плоть стекала с костей.
Мокош сделала несколько шагов и вонзила ножницы Стиву между лопаток, тяжело повисла на нем, придавливая к полу.
Когда Стив упал на колени, он уже не кричал – орал на одной длинной ноте.
И тогда Кух заставил его заткнуться.
Трудно кричать, когда у тебя нет рта.
Мокош не видела, но чувствовала все это через нервы Стива – срощенный рот, боль в полуотгрызенной ноге, боль от ножниц, кровь, мешающую дышать - и чувствовала, чувствовала, чувствовала.
Бесконечный. Иррациональный. Ужас.
Падение в бездну.
Смерть.
Стив тяжело завалился на бок.
Кух быстро вытер кровь с ладоней о штаны.
- Я убил его, - тихо сказал он.
- Да.
- Я спас тебя, мама.
- Спасибо, - Мокош встряхнула головой, прогоняя мутные серые пятна.
Позвала глубокую, тёмную силу, выплеснула волны на истекающий кровью труп.
Из Стива вышло уютное, теплое лоскутное одеяло.
Кух помогал ей равнять края, и сводить между собой куски, и исподтишка отдавал зубы Берке.
- Не выменяет.
- А?
- Он только за твои зубы дает монетку, хитрец.
Мокош сравняла последние стежки, и оживила одеяло.
Растянутый, расплющенный глаз смотрел на неё с ужасом и часто-часто моргал.
- Я решила оставить тебя себе. Я же любила тебя, - Мокош мягко улыбнулась ему.
Одеяло заныло, задергалось.
Даже сейчас Мокош остро чувствовала его адреналин, его ужас.
- Ты выругался, - вдруг вспомнила она, - пошли рот мыть.
- С мылом? – обреченно спросил Кух.
- С мылом.


8.

В шесть Кух начал верить в Пасхального кролика – где только услышал эту глупость?
Он красил сухие глаза красками, и мечтательно звал прогуляться по городу, искать яйца.
Он вил кроличьи гнезда из вонючей одежды, которая оставалась после последнего ужина, складывал в них мячики глаз и искал по углам кролика.
И в Пасху Мокош подумала – почему бы и нет?
Она провела Куха мимо парков и лужаек, в Лес – глубокий, пустой, тихий.
Туда, где жил настоящий Пасхальный кролик, а не сладкий беленький крольчонок с розовым бантом на шее и корзинкой, полной сладостей.
Сплетенные под небом ветки почти не пропускали свет, рябины росли высоко, и тугие гроздья красных ягод были краснее кори, краснее крови. Они горькие, и вяжут рот – не на вкус, на вид.
Сухая земля была усыпана листьями и высохшими ягодами, трава здесь не росла, только бледные и тонкие грибы – ведьмиными кругами. Зеленел шиповник, распуская розовые бутоны. Его ягоды набухали и наливались цветом.
Тяжело пахло мертвечиной.
Ведь рябина и шиповник в этом лесу краснели лишь благодаря пролитой крови.
Мокош остановилась под сердце-древом – огромной рябиной с черными узловатыми ветвями.
В её кроне жили феи, а у подножья гнездилась мелкая лесная нечисть.
И Кролик.
Он был где-то рядом – у корней белел клок вылинявшей шерсти.
- Ищи, - Мокош привычно растрепала волосы Куха, и опустилась на колени перед деревом
Обняла его – мокрая кора царапала щеку.
Внутри дерева пульсировало огромное сердце, питая весь лес.
Мокош любила это место – до дрожи, до ватной слабости в коленях, сильнее, чем свой дом.
Здесь она родилась, здесь она росла, играя с феями и эльфами, здесь она сожрала свою мать, напитав её кровью сердце-древо.
Напитав себя её силой и безумием.
Безумие смотрело на неё пустыми глазами и нежно улыбалось из глубины подвала.
А здесь – здесь не было алой паутины волос, только чистый, как вода, как соль, покой.
Тот покой, которого монахи достигают через десять лет после просветления.
Холодные, как ключевая вода, мысли.
Умиротворение.
Тук-тук-тук.
Тук.
- Мама, я нашел! – Кух дернул её за рукав, – пойдем, пойдем, пойдем!
Он возбужденно припрыгивал на одном месте и суматошно улыбался – будто не гнездо нашел, а настоящий клад.
В кроличьем гнезде было много свалявшейся белой шерсти, помета и жухлых трав.
- Мама, смотри! Яйца! – Кух разгреб травы, вынимая из гнезда два яичка – маленькие, одно к одному.
- И что ты будешь делать теперь?
- Внутри должно быть сладкое. Надо их разбить.
Скорлупа легко треснула под нажимом.
- Мне врали? – огорченно спросил Кух.
Между голубых скорлупок лежали мертвые, недоразвитые крольчата.
По его пальцам стекала околоплодная жидкость, капала, капала, капала на каштановую землю.
Кух попытался соединить скорлупки обратно – бесполезно.
Уже поздно.
И он просто положил эмбрионов обратно в гнездо, прикрыл желтыми листьями.
Вытер перепачканную руку о штаны.
- Пойдем отсюда, - расстроенно сказал он, взявшись за руку Мокош, – я хочу домой.
- Идем.
Она повела его обратно в город, лишь один раз обернувшись, чтобы попрощаться с сердце-древом.
Вслед им внимательно смотрел Пасхальный кролик.
Все было правильно.
Домой они пришли к вечеру – Кух успел только попить чай с печеньем на ночь.
Мокош уложила его под одеяло, ласково поцеловала в щеку.
- Пусть тебе снятся самые сладкие сны, - шепнула на ухо.
- И тебе, - сонно пробормотал Кух.
Мокош подхватила подмышку Берку, и оставила дверь приоткрытой.
Внизу раздавились ритмичные, глухие удары.
- Заткнись, - бросила Мокош потолку, – ты мешаешь ребенку спать.
“УБЕЙ КРОЛИКА УБЕЙ ТЫ ВСЕ ИСПОРТИШЬ” – проступило на потолке.
Мокош перевернулась на другой бок, и укуталась в одеяло потуже – Стив замычал, трепыхнулся.
- Цыц, - зевнула Мокош, царапая его когтями.
Сон её был легок, как птичьи перья, как воздух, как свет.
Она проснулась – не от звука, от ощущения.
Шаги.
Мягкими лапами по лестнице.
Мокош поднялась с постели, запихнула Берку в комод.
Выглянула наружу.
Пасхальный кролик поднимался на лестнице – и замер, глядя на неё пустыми, серыми глазами.
Из его распоротого брюха вываливались черные змеи потрохов, опилки: кажется, он сбежал со стола таксидермиста.
- Дверь справа, - сказала Мокош.
Дом вздрогнул.
Снизу, из-под земли нарастал вой – не человеческий, звериный.
Волосы взметнулись, как змеи.
Стены обросли клыками.
- Нет, - сказала Мокош, – этой мой сын, и мне решать, как его воспитывать.
Она приложила руку к стене, утихомиривая дом.
Зубы медленно втягивались в стену вместе с костьми.
Мать выла, выла, выла, беспомощно билась в дверь.
Кролик легко вбежал в комнату Куха.
Мокош закрыла за ним дверь – на припасенный заранее замок.
И спустилась по лестнице – пить чай.
Щепотка трав, два кубика рафинада, кипяток.
Дверь в подвал ритмично содрогалась.
Мать никак не могла заткнуться, надписи проступали везде, где только можно.
- Хватит, - лениво сказала Мокош, открывая книгу.
Она искренне радовалась тому, что лишила Мать голоса.
Мокош вгрызлась в яблоко, ища нужную главу.
“… медведь может задрать корову лишь с божьего позволения, а на человека нападает лишь по указанию Бога, в наказание за совершенный им грех”.
Сверху донесся высокий, длинный визг, стук в дверь и отчаянное “Мама!”.
Дверь в подвал дрогнула, будто Мать попыталась вышибить её плечом.
- Дурдом, - пробормотала Мокош, подхватывая книгу, яблоко и кружку.
На улице читать было куда спокойнее.

В доме было тихо.
Никаких криков и стука в дверь.
Доносился только шум из подвала.
Мать…рыдала?
В голос, подвывала и отчаянно царапалась в дверь.
Из-под двери в подвал натекла лужа крови.
В крови плавали обломанные ногти – будто их выдирали.
Сердце кольнуло дурное, гадкое предчувствие чего-то непоправимого, злого.
Мокош взбежала по лестнице, уронив книжку.
Ей навстречу спускался Пасхальный кролик – весь в крови.
Она поймала его за шкирку, сдавила его маленькую голову.
Между пальцев вспузырились мозги.
Из его распоротого брюха капала кровь – свежая.
Мокош впечатала его в стену, в веселенькие обои с цветочками – они разошлись, как вода, открывая жадное, живое.
Стена сожрала кролика без остатка – и снова прикинулась обычной.
Пол впитал в себя кровь.
Никаких следов, никаких кровавых потеков.
Пыль, поскрипывающие половицы.
Открытая дверь.
Кух лежал на полу, бледный и жалкий, надломленный. Здесь было много крови – пол не успевал поглощать столько, а окошко блевало серым, дневным светом.
Кух тяжело и глубоко дышал, сипло кашлял.
Его взгляд бессмысленно блуждал по комнате.
В круге света лежала оторванная рука.
Мокош опустилась на колени, вытерла испарину и кровь с лица Куха.
Подложила ему под голову охапку волос Матери.
И ласково, нежно поцеловала его в лоб.
Взгляд Куха остановился на ней – и остекленел.
-Это ты натравила его на меня, - ошеломленно прошептал Кух, – ты!
Мокош подняла с пола его оторванную кисть, склонилась над ним.
-Нет, - негромко сказала она, приращивая её обратно к обрубку руки, – ты сам призвал его, найдя гнездо и разорив его.
-Почему ты не пришла за мной? Не спасла, - он всхлипнул, – я звал тебя, а ты не пришла!
-Ты должен уметь отвечать за свои поступки.
Коснулась ногтями открытых сухожилий – и задела их, как струны.
Пальцы Куха вздрогнули, точно пауки.
-Я звал тебя, - беспомощно повторил он. И заплакал.
-Т-с-с, - Мокош обняла его, мягко поцеловала в затылок, как в детстве, – я убила этого гадкого Кролика, веришь?
Кух мелко дрожал и давился всхлипами.
Мокош успокаивающе гладила его по спине, вдоль позвоночника, целовала заживленную руку – и думала, мучительно думала о том, что мог забрать Кролик.
Все части тела были на месте, разум тоже, память.
Чего не хватало?
Мокош неожиданно поняла, что Кух уже не плачет – почти минуту.
А тяжело дышит, сминая ворот её футболки в руках.
Как в глубоком, далеком детстве, когда он пухлой ручонкой тянул майку вверх и вцеплялся в грудь, высасывая молоко пополам с кровью.
- Все хорошо? – мягко спросила Мокош.
- Д-да, - Кух потерся лицом о её плечо, вытирая слезы.
Мокош положила руку на пол.
Ища сквозь сплетения нитей ту единственную, что была нужна.
Невидимые клыки медленно разрывали мертвого Кролика.
Дай, приказала Мокош Дому, дай.
По полу разошлись круги, как по воде.
- Эй, Кух, - негромко позвала Мокош, – это тебе.
- Что это? – хрипло спросил Кух.
Глаза у него были красные от слез.
А еще.
На самом дне.
Было что-то – тёмное, как ил.
Мокош это тревожило.
Кролик все-таки что-то забрал.
Что?
- Это счастливая кроличья лапка, - Мокош вложила ему в ладонь лапку, закрыла пальцы, как раковину.
Кух молча кивнул, и спрятал её в карман.
Муть на дне глаз никуда не исчезла.
- Я хочу чаю, - негромко сказал он, – сделаешь?
- Конечно, - Мокош поднялась на ноги, – сколько сахару насыпать?
- Два кубика, пожалуйста.


9.

Мокош вылезла из объятий Стива, потянулась.
Солнце тускло светило через окошко, летали пылинки.
В доме было тихо – Кух еще спал.
И Мать спала тоже – последних года два точно.
Её волосы больше не шевелились, как водоросли, а безжизненно тускнели на полу.
Никакой магии в них больше не было.
Мокош мыла их скорее по привычке, и чтобы выпутать бесконечные гнезда насекомых.
Она спустилась на кухню, щелкнула чайником.
Два кубика рафинада, щепотка трав, кипяток, книга и…
Дверь в подвал была выломана, а увесистый замок сиротливо лежал на полу.
“Кух.”
Мокош метнулась вверх по лестнице, рывком раскрыла дверь в его спальню.
Мать была здесь.
Она сидела в изножье кровати и плакала, плакала, плакала черными нефтяными слезами.
Черное мазутное пятно расползалось едва ли не до порога двери.
Она прижимала к себе Куха, и что-то нашептывала ему между рыданий.
Гладила по затылку – точно так же, как Мокош.
Ярость вскипела, как вода.
Обжигая.
Выжигая.
Дотла.
- Что. Ты. Здесь. Делаешь, - прошипела Мокош.
Она схватила Мать за волосы, и дернула на себя – наверняка сломав ей шею.
Руки Матери раскрылись, выпуская Куха – мертвенно-бледного, испуганного.
Его плечо было вымазано в черном.
И постель.
Тоже.
Ярость захлестывала с головой, океан бурлил и бился штормом, ломая золотую гладь, Кракен поднимался с самого дна, поднимались глубоководные рыбы, киты и медузы.
Дом стонал и дрожал, выл, боялся.
Мокош стащила Мать по лестнице, хорошо прикладывая затылком о каждую ступеньку – и Мать не сопротивлялась даже теперь, не цеплялась за стены и перила, а только плакала – безнадежно, отчаянно.
Лживая сука.
Мокош бросила её в подвал, навалилась сверху.
- Я же говорила тебе не лезть! – проорала она в лицо Матери.
И вздернула все её сгнившие и переваренные нервные окончания, вздернула так, что она бы провалилась от боли в саму Преисподнюю, но Матери будто было безразлично.
Будто боль на её душе была куда сильнее.
- Ненавижу, сука!
Разорвать, разорвать на части, но не есть снова, разорвать на атомы, на молекулы и развеять по всему миру, чтобы не собралась обратно, мразь.
Сколько раз её надо убить, чтобы она сдохла окончательно и бесповоротно?
Плоть Матери срасталась быстрее, чем Мокош рвала её.
Это было хуже, хуже чем…
Чем все.
Мокош выла, рыдала и убивала её, снова и снова.
Ничего.
Ничего.
Умри, умри, сдохни.
Пожалуйста.
- НЕУЖЕЛИ Я ТАК МНОГО ПРОШУ?!
Мокош схватила Мать за волосы, и затолкнула в Гнездо.
Руки дрожали, когда она заращивала Гнездо, замуровывая Мать.
И Мать – ничего не говорила, только плакала, все так же тихо и безнадежно.
Злость сменилась пресыщенностью, пустотой.
Мокош закрыла дверь в подвал, нарастила на неё засов из костей, и беспомощно сползла на пол.
Не было сил даже плакать.
Не было сил думать.
Она ужасно хотела оказаться под сердце-древом, обнять его.
Вытеснить лютую, беспомощную тоску.
- Мама? – Кух мягко положил ладонь ей на плечо, – ты плачешь?
- Нет, - тихо ответила Мокош, – я просто…устала, да.
- Пойдем полежим, - серьезно предложил Кух, – с папой.
И ухватился за руку, потянул за собой – как в рябиновом лесу.
Мокош послушно пошла за ним, улеглась в постель.
Кух накрыл её одеялом и лег рядом.
- Что она тебе сказала? – устало спросила Мокош, нащупав под одеялом его руку.
Переплетая пальцы.
Тепло.
- Что она моя мама. Что она любит меня, и что я не должен бояться себя, - негромко ответил Кух, – но ты ведь моя мама, не она.
- Не она, - эхом повторила Мокош.
- Расскажи мне о ней?
Он не попросил даже, а почти приказал.
И интонации у него были почти как у Стива.
Уверенные.
Стив одобрительно замычал.
Мокош устало погладила его вдоль шва.
- Она меня никогда не любила, - сказала она, – моя мать. Все, что ей было нужно от меня – чтобы я научилась есть. Пожирать. Она хотела, чтобы я сожрала мертвого бога. И стала им. А потом она бы просто…поглотила меня. Забрала то, во что я могла бы превратиться. И я…я убила её. Сожрала, как она хотела.
Мокош прикрыла глаза, вспоминая – красные опавшие листья, красную кровь, красные волосы, и безмятежно-спокойное лицо Матери.
Будто она ждала этого.
Знала заранее.
Но она – не могла знать.
- Я хотела, чтобы меня любили, - продолжила она, – и она вернулась ко мне даже после смерти. Иногда я думаю, это потому что она любила меня слишком сильно, а иногда – думаю, что сошла с ума, и её не существует. Но ты же видел её волосы, да? Их никто больше не видит кроме меня и тебя, Кух. Никто,– она хрипло засмеялась, стискивая руку Куха – до боли, – а потом я встретилась со Стивом. Он не видел чудеса мира, зато нашел что-то во мне, и почти убедил меня в том, что этого всего не было, научил меня правильно пользоваться столовыми приборами и разбираться в цифрах. Это было ужасно, - она улыбнулась, поглаживая Стива, прижимаясь к нему поближе.
Она рассказывала это не Куху даже, как в начале – а Стиву.
– А потом…Мать вернулась, она смотрела на меня с потолка, когда…когда мы трахались. Тогда-то меня как стукнуло, что я должна уйти, что это не мое, что я никогда не стану настоящим человеком. Что я не смогу жить без этого, без такого Дома. Так я и осталась с ней, здесь. И пока я была беременна Кухом, я хорошо с ней общалась, и вот чувствовала, что она меня на самом деле любит, а потом, когда она начала лезть к нему, я…я заперла её в подвале. Я не хотела, что бы она трогала моего сына своими грязными руками, лезла к нему в голову. Это мой, мой сын!
Она захлебнулась слезами, уткнувшись в Стива.
Прижимаясь к нему.
Он мягко её обнимал и подрагивал, как мурлычущий кот.
Мокош делилась с ним всем, забыв про боль, забыв про рамки.
Теперь он не мог оттолкнуть её.
Теперь он любил её.
Так же, как и она его.
Кух мягко вытянул руку, и крепко обнял её со спины.
Прижался.
- Я люблю тебя, - сказал негромко, – мамочка.
Руки у него были мокрые.
Мокош запоздало подумала, что может быть эта слабость, трещина была лишней, ненужной, что она сделает хуже Куху, и…
Она обернулась.
Кух смотрел внимательно и серьезно.
- Я думаю, вам есть о чем поговорить без меня, - все так же серьезно.
Он выключил свет, и ушел в свою комнату.
Скрипнула кровать.


10.

Часы показывали поздно.
Мокош лениво гладила Берку и изредка бросала взгляд на часы.
Изредка – это каждые пять минут.
Куху пятнадцать, и он уже ничем не был похож на того серьезного и тихого мальчика; он носил идиотские широкие джинсы с кучей цепей, пестрые балахоны и футболки по колено, и звенящие побрякушки. Из его наушников, которые, кажется, приросли к шее, всегда слышалась эта ужасная музыка – гнусавый голос, читающий стихи под заунывный минус.
Стихи – редкой паршивости, про секс, наркотики и золото.
Мокош предпочитала делать вид, что не замечает этого откровенного вызова – а Кух смотрел на неё исподлобья.
Вызов настолько очевидный и детский, насколько и смешной.
Он скрывал себя под шелухой человечности: превратил когти в прозрачные ногтевые пластинки, сменил цвет глаз на карий, выровнял зубы на гладкие и прямоугольные, как в рекламе.
Он делал это перед маленьким зеркалом на кухне, и в процессе иногда косился на Мокош – давай, скажи, какой я плохой, и я тоже выскажу все, что думаю о тебе.
Мокош молчала и пила чай, не обращая внимания.
Это бесило его еще сильнее.
Но это – было уже перебором.
В конце концов, ему было пятнадцать, и его ненавидело полгорода.
Дверь тихо скрипнула, Кух зашуршал в прихожей.
Конечно, он знал, что она его ждет.
Но штампованные правила сериалов мешали ему просто подойти и сказать все, что он думал.
Нужен был скандал, где все можно будет свалить на истерику.
Всё это было отвратительно трусливо.
Он нарочно громко скрипнул ступенькой, а когда Мокош не обратила внимания – упал с неё.
Специально.
- Долго еще придуриваться будешь? – Мокош даже не оглянулась, – садись, поговорим.
Когда Кух сел в обитое кожей кресло, его цепочки мелодично зазвенели, как колокольчики.
И на шее была одна новая – дутая, позолоченная.
Похожая на висельную петлю, медленно стягивающую горло.
- Чтобы так поздно больше не приходил, - коротко сказала Мокош.
- Ладно, ма, - Кух закатил глаза.
- И ты нарушил обещание.
- Я тебе не обещал возвращаться к девяти и потрошить трупы.
- Не обещал. Я говорю про Берку.
- А чё с ним?
- Нет такого слова “чё”, - раздраженно бросила Мокош, – ты обещал всегда любить его, а сам вот уже полгода как забросил его.
- Я уже не ребенок, играть в игрушки, - Кух фыркнул, – еще вопросы, ма?
- Нет-нет-нет, так просто ты от разговора о Берке не отделаешься. Чтобы с завтрашнего дня он жил в твоем рюкзаке, как раньше.
- Чё я, пидор что ли, с игрушками ходить?
- Считай себя кем хочешь, но чтобы Берка был с тобой. Это твой питомец, в конце концов, а не мой, - Мокош посадила Берку ему на колени, – смотри, он любит тебя.
Берка шустро, как ящерица, взобрался Куху на плечо, потерся носом об ухо – как раньше.
Кух скривился.
Но не сбросил его.
- Ты просто хочешь меня контролировать через него, - заявил Кух, снимая Берку с плеча, усаживая на колени.
Мокош засмеялась.
- Нет. Я просто хочу, чтобы ты исполнял свои обещания.
- Так мне всего-то два года было, когда ты из меня выдавила это обещание. Я думал, этот комок кожи откинется раньше, чем мне надоест. Я же вырос из игрушек, ага. И ты все равно пытаешься контролировать меня, не отмазывайся.
- С чего ты взял? – с интересом спросила Мокош.
Её и правда забавляла эта уверенность в себе, метафорическое белое пальто.
Было весело оставлять на этом пальто жирные, грязные мазутные пятна.
- Ты сделала этого медведя специально, чтобы он следил за мной, чтобы ты знала о каждом моем шаге, разве не так?
- Если бы я хотела знать о каждом твоем шаге, я бы слепила куколку вуду, - Мокош хмыкнула, - а Берка тебе друг и товарищ, не перекладывай свою паранойю на него.
- Тогда где он был, когда чертов Пасхальный Кролик отгрыз мне руку? Где была ты, а? Вы хотите меня подчинить и контролировать, но хер вам! И зачем ты вообще повела меня к этому уроду, вместо того, чтобы отвести в парк, где нормальные сладкие яйца были?!
- Не ребенок он, вырос из игрушек и детских обид.
Кух давился, давился осознанием собственной правоты, давился лживой уверенностью в своей непогрешимости. Давился глупыми детскими обидами и правдой улиц, в которую не входила мать, показавшая ему мир с изнанки.
Изнанка наверняка считалась чем-то постыдным, как лишай.
Только золото, секс и наркотики, ослепляющее сияние красивой жизни.
И Мокош – Мокош было тошно от того, что Кух попался на этот крючок.
- Ты сам хотел увидеть Пасхального кролика, я не могла отказать тебе.
- Ты знала.
- Да. Это что-то меняет?
- Сука, - выплюнул Кух, – чтоб тебя так же порвали.
Берка оскалился, услышав в этом – приказ.
Кара за совершенный грех.
Острые зубы – в три ряда.
- Ты натравишь его на меня? – спокойно спросила Мокош.
С пасти Берки капала слюна.
И он рычал.
Приближался.
Готов был отгрызть кормящую руку.
- Берка, стой, - раздосадовано сказал Кух, – я не хочу, чтобы ты на неё нападал.
Ложь.
Кух – хотел этого.
Хотел наказать Мокош – за вымышленные проступки.
И Мокош, и Берка – чувствовали это.
А Кух – нет.
Человеческая шелуха застилала ему глаза.
Проницательность вытекла из него, как яйцо из треснутой скорлупы.
Берка бросился на Мокош, вцепился острыми зубами ей в руку.
Бросился - и рассыпался в прах, тлен, пыль.
На пол посыпались зубы, волосы и обрывки кожи.
Мокош слизнула кровь с распоротой кожи.
Кух смотрел-смотрел-смотрел.
Зрачки у него были расширены, будто от наркоты.
- Если хочешь на меня наорать – пожалуйста, используй для этого более раннее время.
Мокош обошла Куха, поднялась наверх.
Она почти видела, как Кух падает на колени, пытаясь собрать Берку заново.
Как шарит по полу, выискивая раскатившиеся по углам зубы и пуговицы.
Как сидит, пусто глядя в пол.
Потому что из тлена и пыли – не сделать заново.
Лепить из другой плоти – лишь растить иллюзию.

@темы: Бета тут не понацея...

URL
Комментарии
2014-04-20 в 17:12 

Yamatos pink tentacles
Помалкиваю.
читать дальше

URL
2014-04-20 в 17:15 

Yamatos pink tentacles
Помалкиваю.
читать дальше

URL
2014-04-20 в 17:15 

Yamatos pink tentacles
Помалкиваю.
читать дальше

URL
2014-04-20 в 17:16 

Yamatos pink tentacles
Помалкиваю.
читать дальше

URL
2014-04-20 в 17:17 

Yamatos pink tentacles
Помалкиваю.
читать дальше

URL
2014-04-20 в 17:17 

Yamatos pink tentacles
Помалкиваю.
читать дальше

URL
   

Мусорка

главная